ГлавнаяНовостиЛицаФото/ВидеоГазетаКонтакты

31 марта 2020

Орден

Иван Лазарев с нашивкой на груди за тяжёлое ранение

В юности, которая пришлась на семидесятые годы прошлого века, в доме моего дяди Виталия Ивановича Лазарева мне доводилось видеть орден Отечественной войны второй степени. Дядя участвовал в разработке ижевских мотоциклов, был доцентом механического института, ему полагалась большая квартира и отдельный кабинет, где и стоял рабочий стол с арифмометром и бумагами. В широком ящике стола лежала шкатулка, кругом оклеенная морскими ракушками. Тут и был орден вместе с немецкой блестящей зажигалкой и карманными часами. Говорили, что всё это – вещи деда, Ивана Леонтьевича Лазарева, и орден должен храниться у старшего сына. Деда не было в живых, про его подвиги на фронте никто из родни не знал, только на орден можно было смотреть и догадываться, что дали его не зря. В полутьме шкатулки звезда горела густой эмалью, и для нас, никогда не видевших ювелирных изделий, миниатюрная шашка и винтовка казались шедевром искусства.

Дядя Виталий умер в сравнительно молодом возрасте, и кабинет его с рабочим столом и всем содержимым перешёл к старшему сыну Игорю, моему кузену. Тот не интересовался ни историей семьи, ни делом отца и бестолково крутил арифмометр, забавляясь его треском. А в один из приходов к ним я с удивлением обнаружил, что Игорь зачем-то отковырял с той шкатулки все ракушки! А потом и дедовы вещи, и орден променял пацанам во дворе на курево и вино...

Прошло много лет, я стал профессиональным историком, издал десятки монографий. К 70-летию Победы мы выпускали книгу "Каждому поколению своя Победа". В ней рассказы тех, кто пережил разные войны – от Великой Отечественной до региональных конфликтов, до Афгана, Чечни и Новороссии. Решил я включить в книгу и рассказы своих здравствующих родителей, чьё детство пришлось на годы войны с нацизмом. Мой отец, Владимир Васильевич, рассказал о школьной учёбе в глухой удмуртской деревеньке с именем Муки-Какси. А мама, Людмила Ивановна, прожила всю жизнь в Ижевске; именно её отец и был награждён тем орденом. Разумеется, сама она, не бывавшая ни на фронте, ни под бомбёжками, могла сообщить лишь свои детские воспоминания о том, как они учились, во что играли, какие песенки пели, чтоб не замечать голода и холода в тыловом городе-заводе. Про отцовский орден она даже не упоминала, но её рассказы послужили тому, что я сам стал припоминать из своего далёкого детства обрывки слышанных фраз, вызывать из памяти сильные образы, искать архивные документы и, как историк, попробую рассказать то, что было с тем орденом связано.

Впервые я увидел тот орден в раннем детстве. Был весенний солнечный день, скорее всего, годовщина Победы. Дед зашёл к нам вместе с Игорем. Иван Леонтьевич, которого все у нас звали просто дед Иван, был одет по праздничной пролетарской моде того времени – пиджак на белую рубашку без галстука, парадная чистая кепка, брюки-галифе и хромовые сапоги с галошами. Разумеется, на лацкане пиджака – орден. Помню, дед предложил сводить нас с Игорем в цирк, а мама долго не соглашалась меня отпустить. Причина отказа не была мне понятна, а в цирк хотелось. Я "надул губы", закапризничал, и она меня нехотя отпустила. Мы вышли втроём из квартиры, но пока спускались с третьего этажа, дед "не вписался в поворот", зацепился за перила ногой, с громкой матерщиной упал, и галоша полетела по ступенькам. Впервые увидел я тогда, что и взрослый бывает жалок, беспомощен. Дед ползал на карачках по подъезду, выискивал свою галошу и что-то бормотал.

На шум вышла мама и увела меня, ошарашенного, в дом. Она сказала что-то вроде того: "Теперь ты понял, почему я не пускала тебя? ". И лишь в зрелом возрасте я действительно понял, что дед Иван тогда с самого утра "принял на грудь", и притом основательно. С отцовской стороны у нас в семье православные старообрядцы, и пьяного человека я у них не видел никогда. Хотя и там мужики могли после тяжёлой крестьянской работы хлебнуть медовухи из ковшика, пустив его по кругу.

Дед Иван тогда упал не только на лестнице, но и в глазах ребёнка. Я не понимал ещё, что дед – пьяница, но чувствовал, что у него весьма напряжённые отношения и с женой, с которой они тогда развелись, моей бабушкой Валентиной, и с двумя дочерьми, и сыном Виталием. После они говорили, что "крови он им немало попортил". Да я и сам в детстве видел, как дед опускался всё ниже и ниже: жильё он потерял и обходил прежних знакомых с раскладушкой на плече. В конце концов, стал он жить у нас на садовом участке на Сельхозвыставке летом и зимой. А умер на "злачном пятачке" у трамвайного кольца. Видимо, сходил в город за пенсией, да и выпил с бомжами, которые его обобрали и бросили. Милицией дед Иван был подобран как неопознанный: денег и документов при нём не оказалось. Родные начали искать его после выходного, не обнаружив на садовом участке.

Впрочем, к нам, своим внукам, он всегда был безгранично добр: мастерил кораблики, учил огородничеству, развлекал загадками и шутками. Видимо, все конфликты у него были только во "взрослом мире", а в душе он был сам прост, как ребёнок. И в целом я вспоминаю деда Ивана добром.

Итак, про орден.

Иван Леонтьевич Лазарев родился в 1907 году на севере Татарии. В 1928 г. после пожара, в котором сгорела вся его деревня, он поступил работать на Ижевский оружейный завод. Начинал рядовым рабочим, и дорос до управленца среднего звена: стал заместителем начальника отдела. На работе его очень ценили, таких называли "ударниками труда". Он получал премии, а в 1939 году вступил в партию.

Накануне войны его семье дали двухкомнатную квартиру в одном из новых заводских домов на улице Красной. Не в бараке с печкой да туалетом на улице, а в настоящем кирпичном доме с водопроводом, канализацией и батареями центрального отопления. Тогда это была очень большая редкость: казённую квартиру со всеми удобствами ценили выше ордена, хотя орденоносцы получали денежные выплаты и иные материальные блага.

Мама вспоминала, что Ижевск тогда был сплошь деревянным, притом приличные дома, построенные ещё до революции зажиточными мастеровыми, были по центральным мощёным улицам, а окраины из бараков и землянок тонули в море, которое называли "ижгрязь". Там не было ни водопровода, ни электричества. Родилась она тоже в бараке, ещё до получения квартиры. Но после, пойдя в школу, одна во всём классе в чистых туфельках приходила с улицы Красной.

Условия проживания в квартире, по меркам того периода, были отличными: тепло и вода приходили с заводской теплоцентрали, за копеечную плату. Правда, горячего водоснабжения не было. Иван Леонтьевич где-то нашёл ванну, сам поставил её на просторной кухне за ширмой и приспособил к ней высокую цилиндрическую водогрейную печь – титан. Никто тогда не слыхал и про бытовой газ: для варки пищи на кухне была чугунная плита, а во дворе дома, в кирпичном сарае, каждая семья хранила дрова – обрезки винтовочной ложевой болванки, которые привозили телегами с завода.

Семья была зажиточной: все дети носили кожаную обувь, и спали они не вповалку на полатях. У каждого ребёнка была своя кровать, а в родительской спальне – большая, с блестящими никелированными шарами.

К чему я это всё рассказываю? Дед Иван, напомню, в годы войны был работником единственного оружейного завода, который производил винтовки, авиапушки и противотанковые ружья для Красной Армии. Соответственно, от призыва на фронт он был забронирован. Однако технического образования у деда не было, он даже среднюю школу не закончил. А в военных условиях, когда завод многократно наращивал выпуск оружия и расширял номенклатуру изделий, управленцу без образования пришлось очень туго. Моя мама говорила, что Иван Леонтьевич что-то упустил по работе, и его за это внесли в список на мобилизацию. На фронт он попал в 1942-м. Не рядовым солдатом, конечно, а старшим политруком, ставшим вскоре стал лейтенантом, замполитом роты.

Я лишь раз в детстве спросил: "Дедушка, что ты на войне делал?". И он мне однозначно, как ребёнку, ответил: "Роту в атаку водил".

Он никогда не рассказывал о войне, да мы, дети, наверняка, ничего бы и не поняли. И лишь один раз я стал невольным свидетелем того, как оба моих деда – Иван и Василий – встретились в нашем доме в праздник и разговорились за рюмкой. Дед Василий тоже прошёл войну, а вернее, проехал в качестве механика автобата. В боях он не был, и ордена у него не было, а лишь медаль "За победу над Германией", которую раздали в количестве 11 миллионов всем, кто числился в армии. Реальные, боевые фронтовики эту медаль не ценили, а дед Василий никогда её не надевал.

Дед Иван рассказал тогда, а я уточняю даты по архивным данным, что в сентябре 1942-го он служил сначала политруком роты на Сталинградском фронте, где была настоящая война – окопы блиндажи, землянки... Там он был легко ранен и после излечения в январе 1943 г. попал на Калининский фронт. Здесь они по нескольку дней лежали в снегу, и сделать окопы или блиндажи под огнём противника не было возможности. Пищу удавалось поднести лишь раз в несколько дней. И, в основном, держались тем, что наливали в котелок спирта и сыпали снег. Спирт топил снег, сам при поглощении воды немного разогревался, и туда макали сухари. Спирт подтаскивали на передовую ночью, ползком, большой канистрой на несколько дней. И было его много – на списочный состав роты, хотя кто-то уже выбыл убитым или раненым. Поэтому и пили без ограничений, от души.

10 февраля 1943 года в одной из атак рота поднялась недружно, нарвалась на пулемётный огонь, командира убило и солдаты залегли. Кричать "За Родину, за Сталина" – это на митинге хорошо. А в таком бою кто услышит? Там стрельба со всех сторон. Замполит Лазарев бил солдат по каскам и по спине рукояткой пистолета: "Вставай... зубы выбью... мать перетак". Остатки роты поднялись по команде и единым броском, по глубокому снегу, добежали до пулемёта, подавили его и взяли рубеж, как приказано было.

Он это видел, но со всеми бежать не мог. Ему тоже досталась пуля: разорвало бедро до колена, и он упал в снег. Рота ушла вперёд, сделали перекличку живым, и среди раненых его не нашли. Потому он вместе с командиром попал в список убитых офицеров.

Подобрали его "трофейщики" – солдаты команды по сбору оружия после боя. Видят пистолет в снегу – потянули, а он на шнуре, а там лейтенант, стонет – знать, живой. Понесли в медсанбат. Там забинтовали и в тыл: таскали в санитарных поездах туда-сюда. Через месяц только он смог написать домой, сообщив адрес своего госпиталя.

А домой раньше письма пришла "похоронка".

Что было дальше, мне рассказала младшая дочь Ивана Лазарева, Маргарита Ивановна, "тётка Рита", как мы её звали.

Она помнит, как их мама пришла из завода, с 12-часовой смены, и стала растапливать печь. Тут соседи постучали – почтальонка оставила воинское письмо. "Мама письмо раскрыла, и как у стены стояла, так по ней и сползла. Сидит на полу, головой о стену бьётся и воет в голос...

"Отопление тогда слабо грело, и собирались мы все на кухне, возле печки. Зима 1943 года была самая голодная: по иждивенческой карточке можно было выкупить 200 граммов хлеба пополам с мякиной и больше ничего. Ели, в основном, "жареную воду", то бишь кипяток, и большой радостью было несколько кристаллов сахарного песку к хлебному ломтику прилепить...

Офицерский денежный аттестат, который отец нам оставил, перестал действовать, как на него похоронка пришла. А пенсия по потере кормильца была

такая, что буханку хлеба на неё на базаре не купишь. На заводе тогда много офицеров бывало – приезжали из воинских частей за оружием. У фронтовика хоть несколько дней, да мирная жизнь, вроде отпуска с войны. А что мужику в отпуске надо?

Мама в спальне организовала занавесочки, трюмо, а кровать была красивая. Стала пускать командированных офицеров. Они туда баб водили. Тогда в Ижевске эвакуированных дамочек много было: молодые, красивые, физическим трудом не изломанные. Тоже им надо было как-то устраиваться. И нам от гостей – по куску хорошего хлеба: из офицерской столовой в планшете принесут. Иногда конфетку дадут или пряник: они ведь жалели нас, своих-то детей всю войну не видали..."

Бывший старший политрук Лазарев лечился в эвакогоспитале № 2833 более полугода: с февраля по июль 1943 года. Рана его не заживала и гноилась. Бабушка подозревала, что та пуля была отравленная. Доктора предложили ампутацию ноги. Он отказался, его комиссовали и с третьей группой инвалидности отправили домой. Понятно, что неходячий инвалид создал множество проблем своей супруге и троим детям. К тому же, он устроил грандиозный скандал по поводу "дома свиданий", который был организован в его отсутствие. "Я коммунист, на фронте кровь проливал, а вы тут б..."

Но понемногу он успокоился, и даже ногу ему сохранили. А произошло это так. Бинтов тогда в аптеке достать было нельзя, всё шло в госпиталя. Тогда его жена, Валентина Лаврентьевна, порезала на лоскуты белые тряпки, которые были в доме: простыни, пододеяльники и даже наволочки с подушек. Она каждый день делала раненому мужу перевязки с мазью, а вонючие бинты, которые впитывали отходящий гной, стирала и стерилизовала кипячением. К слову, бинты тогда стирали и в госпиталях. Дрова для стирки дети таскали на пятый этаж, а их мать после заводской смены (выходных и отпусков в годы войны не было) стояла у корыта. Потом эти бинты сушились по всей квартире.

Моя мама, Людмила Ивановна Лазарева, пошла тогда в первый класс женской школы. Вместо портфеля ей сшили сумку, стачав несколько бракованных тканых патронных лент для пулемёта Максим, которые делались у нас. По форме девочкам полагалось носить на тёмном платье пришитый белый воротничок и манжеты. Я смотрю на фотографии маминого класса: все девочки имеют положенные воротнички и манжеты, и только у Люды Лазаревой их нет. Почему? Мама отвечает, что в доме тогда не осталось ни одной не изрезанной на бинты белой тряпки...

Постепенно, благодаря тщательному уходу и стерильному бинтованию, рана Ивана Леонтьевича стала очищаться. Он начал потихоньку с костылём выходить из дома: навещал старых друзей, искал повода выпить. Через год, в сентябре 1944-го, вышел на заводскую работу, став заместителем начальника отдела кадров, но от алкогольной зависимости уже не избавился.

После рана его совсем затянулась, оставив на бедре красный шрам, широкий, как генеральский лампас. Иван Леонтьевич совсем отбросил костыль и даже смог станцевать на празднике Победы! По словам бабушки, "как пушок летал".

Орден Отечественной войны второй степени нашёл его только в 1948 году. И, может, объяснимо, что тот орден от нас ушёл, когда на дворе стояли спокойные семидесятые. Казалось, войн на территории нашей страны больше никогда не будет...

Алексей КОРОБЕЙНИКОВ, историк и публицист, заслуженный журналист Удмуртии, издатель научного журнала "Иднакар", активист РО СР

Праправнучка Ивана Лазарева, Марианна

Заседание фракции "СПРАВЕДЛИВАЯ РОССИЯ" в Госсовете Удмуртии
118-е заседание ЦИК УР
Приём граждан по личным вопросам
"Молодёжь СПРАВЕДЛИВОЙ РОССИИ" в Удмуртии открыла серию дискуссионных клубов
На 117-м заседании ЦИК УР
Программа партии
Руководство
Устав партии
История партии
Контакты
Вступить в партию